«Бывает, просто надо сказать «спасибо за службу», — военный психолог Анна Стативка

«Бывает, просто надо сказать «спасибо за службу», — военный психолог Анна Стативка


Бронежилеты и каски защищают от пуль и осколков, но бессильны от других последствий боевых действий, которые ранят изнутри. Работа с такими «ранениями» — дело тонкое и требует не только профессионального мастерства, но и чувствительности, терпения, силы. Военные психологи — это «парамедики души», способные вытащить человека из пропасти и не упасть туда самим.

Военный психолог, офицер отделения МПЗ 58-й ОМПБР Анна Стативка бережет внутреннее равновесие защитников и защитниц с начала Революции Достоинства до сегодняшнего дня.

Война началась с Майдана. Нас было 10 киевских психологов. Скоординировались через Фейсбук, побежали на Майдан. Мы понимали: сейчас будет много людей, которые не спят сутками, будут провокации, пьянки, конфликты и все остальное. Пока Майдан проходил в стиле «Давайте потанцуем!», мы, вроде, и не очень нужны были. Мы просто установили дежурство. Но где-то спустя месяц стало понятно, что есть люди, которые по трое суток не спят. Они стоят, охраняют периметр, нервничают, все время ожидая штурма. Они уже и спать не могли, и не спать не могли. К нам начали приходить люди, и мы пытались им помочь хоть немного расслабиться и успокоиться.

Было много психиатрически больных людей. Их привлекают такие «движухи». Были шизофреники с галлюцинациями, наркоманы, люди с умственной отсталостью, которые просто не понимали, где они и что происходит. Окружающие, которые не понимали, что это психиатрия, начинали людей бить, крутить им руки, когда те неадекватно себя вели, другие считали их провокаторами. Мы таких людей забирали, объясняли, что это психиатрия, просили не трогать их, пытались доставить в психиатрическую больницу…

После 18 января стало понятно, что все это серьезно. Заходишь в палатку, а там — 17-летние мальчики, которые пришли на революцию, у них романтика в голове… Они уже насмотрелись, как гранаты разрываются, как кому-то палец или руку оторвало. Они сидят в шоке и не выходят из палатки, полностью заставленной «коктейлями Молотова». И ты понимаешь, что сейчас какая-то граната попадет, и оно все взлетит. Начинаешь с ними говорить: «Ребята, давайте выходить, давайте это все денем куда подальше…».

К нам начали приезжать и обучать зарубежные коллеги — словаки, поляки, грузины из психологических организаций, работающих в экстремальных условиях. Потому что никто из нас не был кризисным психологом, мы все были кабинетными специалистами. Кто-то психоаналитик, кто-то гештальт-терапевт… Экстремальные условия — это другой подход, другие практики и техники. Немного научились, опыт появился: здесь конфликт какой-то потушить, там кого-то успокоить… Эти наши дежурства продолжались все время, пока был Майдан.

Был случай — девушка после изнасилования обратилась. Это произошло не на Майдане, в другом месте, но она просто не знала, куда ей идти. Мы с ней потом много работали. Также были люди, которые не спали, у кого-то на глазах что-то страшное произошло, были такие, что рвались воевать и «бить всех ментов» — и ты понимаешь, что это просто истерика.

Затем после Майдана люди пошли в добробаты. Командиры, которые собирали добровольческие батальоны, были бывшими военными и понимали, что надо проводить хотя бы минимальный профотбор. Пригодны ли люди к службе? Больны или здоровы? Какой у них опыт? Служили ли раньше, какие у них были военные специальности? Командиры начали нас просить, мол, девчата, мы вас знаем, пожалуйста, приезжайте, проведите хотя бы какое-то тестирование, потому что нам сейчас на войну, и нам надо хоть немного понимать, что это за люди.

Поскольку к нам часто иностранцы приезжали, мы зарегистрировали свою общественную организацию — «Психологическую кризисную службу». Еще во время Майдана к нам начали присоединяться психологи и психиатры из разных городов Украины. Мы несколько раз приглашали учить нас психологов из Америки и Грузии…

На таких семинарах мы познакомились с представителями Главного управления по работе с личным составом ВСУ. Там были люди, заинтересованные работать именно с психологическим направлением. Мы начали общаться, и когда они узнали, что мы ездим по добробатам, спросили, можем ли мы так же ездить по подразделениям ВСУ. В 2014 году остро не хватало заместителей по работе с личным составом и военных психологов.

Мы собирались по трое-четверо и ехали по запросу Главного управления по работе с личным составом в некоторые части. Это был волонтерский проект, никаких денег мы за это не получали. Впоследствии канадский фонд нам начал оплачивать дорогу — это было официально, со всеми отчетами…

Таким образом мы сделали программную подготовку мобилизованных на полигонах. Прописали ее всю, отдали Главному управлению, чтобы они включили ее в подготовку. Пятая-шестая волны мобилизации мы работали там, где готовили бойцов — на ШирЛане, в Десне, на ровенском полигоне. Мы проводили тренинги, нас официально включили в план подготовки.

Когда стало понятно, что седьмой волны мобилизации не будет, что формируется контрактная армия, пришло время менять формы работы. Потому что мобилизованные — это одно дело, а контрактники — это люди, которые сознательно выбрали этот путь, и с ними нужно работать по-другому. Тогда одна из частей, с которой я работала в качестве волонтера, пригласила меня на контракт. И я не смогла бросить людей…

Обращаются с чем угодно. «Я не сплю». «Проблемы в семье — я здесь несколько лет, жена там, начинаются недоразумения, что мне делать?». Очень серьезная проблема — люди, которые в 2014-2015 годах получили контузии и баротравмы и не обращались к врачам. Через несколько лет вылезли последствия. Плохой сон, эмоциональная неустойчивость — они не связывают свое состояние с контузией, и это очень плохо, ведь впоследствии это может привести к инсультам и другим тяжелым состояниям.

Обращаются, если конфликты в коллективе или какие-то недоразумения с командиром. Есть люди, которые в первые годы войны участвовали в серьезных боевых действиях, и у них есть постстрессовые последствия, например: «Вот мне начали сниться ребята, которые погибли…»

Иногда обращаются родственники погибших. Я их перенаправляю. В нашей «Психологической кризисной службе» есть специально обученные люди, которые работают с семьями погибших.

Бывает такое, что кому-то просто нужно сказать «спасибо за службу». Потому что, к сожалению, в нашей армии людей не принято хвалить, больше наказывать и ругать. А когда ты человеку говоришь «спасибо», то это хоть какая-то поддержка.

Если случаются какие-то проблемы в коллективе, работаешь с коллективом. Бывает, просто говоришь командиру, что вот этого человека надо срочно в отпуск, а этого – куда-то перевести и тому подобное.

У меня есть профессиональная подготовка, я и до войны была травматерапевтом, то есть работала с людьми, которые пережили насилие в семье или другие страшные вещи. И когда нас к этому готовили, учили держать дистанцию. Потому что человеку, с которым ты работаешь, не нужен психолог, который будет вместе с ним плакать.

И психологам надо отдыхать. Лично я из-за работы доходила до психологического выгорания, буквально оказывалась на грани, валилась с ног… Но это были первые годы, когда я много чего о себе еще не знала. Теперь я уже четко чувствую приближение такого состояния и говорю: «Так, все, меня три дня не трогать».


Просмотров: 95