Генерал-лейтенант Хомчак: «Кто первым выстрелил и попал – тот остался жив, тот победил»

Генерал-лейтенант Хомчак: «Кто первым выстрелил и попал – тот остался жив, тот победил»


Новый начальник Генштаба ВСУ генерал-лейтенант Руслан Хомчак в интервью «Повернись живим» рассказал о том, почему весной 2014 года не была закрыта граница с РФ, о друзьях, погибших на передовой, о самых больших достижениях армии и о том, почему был готов подорвать себя гранатой во время окружения в Иловайске.

Вас назначили меньше месяца назад, 21 мая. Что первым делом вы сделали в должности начальника Генштаба?

Подписал три приказа. Первый — о своем вступлении в должность. Второй — о возвращении руководителей Генерального штаба, которые выполняли какие-то другие обязанности, а не те, которые на них были возложены, к их прямым обязанностям. И третий — о перераспределении обязанностей между первыми заместителями начальника Генерального штаба и их заместителями. У каждого из них есть участок ответственности, определенный приказом Генерального штаба. И я перераспределил эти участки ответственности.

Неоднократно слышала от кадровых военных, что они еще во время учебы знали, что у нас рано или поздно будет война с Россией. Мол, преподаватели говорили, между собой общались и знали, что есть такая опасность. Вы тоже догадывались об этом?

Вы знаете, я думаю, что они не до конца искренни. Те военные. Мы, те, кто командовал (а я командовал всю жизнь и постоянно оценивал обстановку), за годы независимости как раз Россию как открытого агрессора не рассматривали. Был момент с Тузлой, но мы не могли предвидеть такую ​​агрессию и не думали, что можем остаться без части Донбасса. Крым тогда больше вызывал беспокойство, чем Россия.

Я уже давал интервью и говорил, что в Крыму очень редко бывал. Как-то в 2010 году поехал туда отдохнуть, потому что говорили, что Крым — уже как Европа. Но пока добрался до Алупки, у меня сложилось впечатление, что я еду не по Украине, а по России. Потому что везде реклама на русском языке — продуктов, русской водки. На столбах — флаги российские. Я был удивлен: «Как? Куда смотрят наши спецслужбы? Почему так?». Не говорю уже о том, что украинского языка я там не слышал. Я никогда не служил в Крыму, никогда не отвечал за него в своей военной карьере, но даже как простому украинцу мне тогда было очень странно и тяжело видеть Украину, где о ней почти ничего не напоминало.

Вы помните день, когда началась война? Как вы все узнали? Насколько мне известно, военные знали о том, что что-то готовится, еще во время аннексии Крыма.

В то время я был командующим Оперативного командования «Юг» — это 11 областей юго-востока. Для меня война на Донбассе началась еще зимой, когда мы спасали там людей от непогоды. Зима была очень лютая. Сугробы наметало до шести метров высотой. Из-за снегопадов в Донбассе многие населенные пункты оказались отрезанными, а поскольку это был мой участок ответственности, мы пригнали туда инженерную технику со всего оперативного командования, чтобы расчищать дороги. Это тоже была своеобразная война за жизнь людей на Донбассе. Ведь тогда никто не мог оказать такой помощи, кроме военных. Только у нас была соответствующая техника.

В Киеве были свои события, а мы спасали людей от стихии. Когда начались события в Крыму, я не имел там ни одного участка военной ответственности или реагирования, пока не начался Славянск. Кстати, если вы помните, то сначала замутилось в Западной Украине, где захватывали здания Службы безопасности. Но, я так понимаю, что у российских спецслужб не получилось раскачать там ситуацию, поэтому они переключились на Восток.

Помню четко, как сегодня. Когда начались события в Крыму, нам приказали закрыть границу с Российской Федерацией на территории Луганской и Донецкой областей. Воинские части, которые были в моем подчинении, преимущественно имели или сокращенный, или очень сокращенный состав. К тому времени в боевой готовности были только Высокомобильные десантные войска. Но они мне не подчинялись и находились в западной и центральной частях Украины. Поэтому мы создавали сводные подразделения, в которые входили и офицеры, и женщины-военнослужащие, и контрактники, и солдаты срочной службы. Именно они выходили на прикрытие российской границы.

Когда мы отправили эшелоном с техникой такие сводные подразделения из бригад, то в Станице Луганской их уже встречали возмущенные люди. Мы их так называем — возмущенные. А это реально были люди, управляемые спецназом и другими спецподразделениями РФ. Как только эшелон прибыл, они забросали нас «коктейлями Молотова», заблокировали. Мы так и не смогли разгрузиться. Впоследствии мы смогли туда зайти только из Харьковской области. Все работало против нас. Информацию «слили» железнодорожники. Они отслеживали перемещения эшелона с украинскими военными. Это была серьезная измена структур, которые должны были обеспечивать там порядок и контролировать ситуацию.

Десантники тогда выходили под Донецк через Амвросиевку, к Новоазовску, мимо российской границы и дальше, в район Ростовской трассы. Им тоже оказывали сопротивление. Вот, например, начали мы разбивать лагерь возле Мичурина, а ко мне приезжает женщина лет 60, глава местной администрации и говорит: «Уберите отсюда военных, потому что нам здесь такое будет! У нас будут большие проблемы». Я спрашиваю: «Какие у вас будут проблемы? Вы, наоборот, должны радоваться». А женщина за свое, чуть ли не на колени падала: «Заберите военных».

И местные жители так и не дали нам разбить лагерь. Еще ничего не происходило на нашей территории, но российские спецслужбы уже провели там настолько плодотворную работу, что очень тяжело было заходить. Я это помню, как сегодня. Я там всюду старался быть и заводить подразделения. Но знаете, вот шла 93-я бригада прикрывать границу, все эти сводные подразделения из офицеров, женщин-военнослужащих, солдат срочной службы, и никто не ныл. И все понимали, что идут, возможно, в один конец. Не было такого, чтобы кто-то сомневался, чтобы какие-то были провокаторы. Когда я каждый раз осмысливаю это, мне так приятно понимать, что люди, которые давали присягу, не жаловались, что они не готовы или другому учились, а шли прикрывать границу в Луганской области.

Но есть у меня и неприятное воспоминание. Была как раз Пасха. Я прилетел на вертолете, привез куличи. Я служил в разных регионах Украины, и везде люди в церкви на Пасху сносили, кто что имел, чтобы передать солдатам. А здесь помню, мы куличи разгружаем, и я спросил: «А что, местные церкви, жители не угощают ничем на Пасху?». Мне ответил полковник Грачев, которого, к сожалению, сейчас уже с нами нет, он погиб во время выхода из Иловайска: «Нет, здесь церкви Московского патриархата. И здесь священники запретили людям. Они сказали, что это не та армия, которую мы ждем. Поэтому не дай Бог кто-то им что-то повезет».

Тайком бабушки что-то выносили, делились. Хотя там очень бедно народ живет. И там, кстати, украинский язык есть. Я был удивлен. Очень приятные люди. Чистенько, бедненько, но добрые люди… И они тайком делились, потому что священники запрещали для украинской армии что-то давать. Для меня это тогда было непонятно и обидно. Тогда Грачев мне сказал: «Я своих детей больше в церковь Московского патриархата не поведу».

Вы в 2014 году понимали, что все может затянуться? Я, например, не раз слышала от военных, что осознания не было, но к 2014 году «мы были военные без войны», а когда все началось, то хотя бы появилась совсем другая работа, значимость армии, по-другому стали относиться.

Военный, тем более, кадровый военный, это — состояние души человека. Например, у меня был большой выбор, кем стать. Я выбрал стать военным. Я вырос в то время, когда мальчики и девочки с детства знали ответ на вопрос: «Кем ты хочешь стать?». К сожалению, когда я сегодня спрашиваю даже у солдат срочной службы, кем они хотят стать, очень редко слышу конкретный ответ.

Возможно, они просто боятся вас, и поэтому не отвечают?

Нет, поверьте. Никакого страха, я же не кусаюсь. Просто реально совсем другое время. Я четко знал, кем я хочу стать. И я стал тем, кем хотел стать. Благодаря родителям, наставникам, хорошим людям и, конечно, Господу Богу.

Но к чему я это все веду. Я выбрал профессию сам. И все, кто сознательно выбирают для себя профессию военного, понимают, что при необходимости должны отдать свою жизнь за то дело, которому они служат. Это — идеал военного, я по-другому не понимаю. Это не должен быть человек, который пришел зарабатывать деньги. Это должен быть человек, который понимает, что он в любой момент может взять в руки оружие и даже отдать свою жизнь. Если военные руководствуются этим — значит, они имеют правильный подход. Конечно, это должно быть на благо государства, того, за что ты воюешь.

Поэтому для меня и война является проверкой всего того, чему я посвятил свою жизнь. Конечно, обидно, что война так затянулась, но я бы сейчас не брался анализировать все эти пять лет.

А чисто по-человечески?

Что вы имеете в виду?

Трудно, конечно, сравнивать, но я, например, даже приблизительно представить не могла, что все так будет. Мне казалось, что вот сейчас армия придет и все быстро решит. Осознание, что война надолго, ко мне пришло после Иловайска. Осознавали ли вы или догадывались, что все затянется?

Я осознал это все, когда мы не закрыли границу. Мы в мае (в мае 2014 года. — Авт.) могли закрыть границу. Ту, который сегодня неподконтрольна нам. У нас были планы, у нас были решения, у нас были уже подготовлены войска для того, чтобы закрыть границу. Но, к сожалению, здесь (в Киеве, в Генштабе. — Авт.) изменились решения, изменилась структура проведения тех всех операций, и мы не закрыли тогда границу. Когда потом позже пошли закрывать, я уже не принимал в том участия. Когда было Зеленополье, Изварино и все остальное — это уже … Все должно быть желательно своевременно. А это (закрытие границы, когда были «котлы» вблизи Зеленополье и Изварино. — Авт.) было уже несвоевременно. Поэтому я думаю, что те, кто будут правильно писать историю, и те, кто захочет расследовать, докопаются до того, почему так было.

А на каком этапе, если можете говорить об этом, был отменен приказ? Когда вы уже зашли? Когда стало известно, что вы не сможете закрыть границу?

Нет. Не сможем — такого вопроса не стояло. Мы уже были готовы, мы ждали только команду «вперед». Но эта команда не поступила. Это была вторая половина мая 2014 года.

Есть ли что-то такое, о чем вы жалеете?

Есть вопросы, которые я, возможно, пересмотрел бы. Но сказать, что я о чем-то жалею — нет, такого нет.

А какие вопросы пересмотрели бы?

Думаю, нельзя было делать в Донецкой и Луганской областях демилитаризованную зону. У нас там вообще не было воинских частей. Их сократили. У нас тогда в Донецке стоял только зенитно-ракетный полк Воздушных сил. А полк — это не механизированная бригада.

Но я не из тех, кто жалеет. Я из тех, кто пытается решать проблемы.

Понятно. А можете назвать самое большое достижение ВСУ за последние пять лет и самый большой их провал?

Хуже всего то, что в 2014 году армия не была готова стрелять. Она не готова была убивать противника. Сегодня же армия готова это делать. Хорошо ли это с точки зрения морали? Наверное, нет. Но с военной точки зрения, да. Кто первым выстрелил и попал — тот остался жив, тот победил. Это — принцип войны. К сожалению, не бывает войны без потерь. А мы не готовы были убивать. Мы не верили в то, что мы уже воюем. Мы не понимали, что это уже война.

А самое большое достижение Вооруженных сил, наверное, в том, что у нас есть ребята, которые готовы за Украину отдать свои жизни. Это и остановило Россию. Потому что 100% у них был план пробить дорогу в Крым. Точнее, это минимум. 100% у них был план забрать все морские области, чтобы единолично господствовать в Черном море.

Еще одно огромное достижение — помощь наших волонтеров, которые самоотверженно 24 часа в сутки поддерживали армию, делали все возможное и невозможное, чтобы только ребята были защищены. Это, без преувеличения, подвиг. Наши люди не ожидали, что кто-то сверху что-то для них сделает, а сами организовывались, сами воевали, сами обеспечивались и, тем самым, разрушили все планы врага.

Как вы считаете, способны ли мы силовым методом оттеснить оккупантов к границе?

Я считаю, что сегодня армия готова по меньшей мере защитить Украину. Я вам скажу так, как оно есть: сегодня боевой дух позволяет армии выполнять задачи, которые перед ней поставят. Патриотический настрой армии, ее умения и желание также позволяют выполнять все боевые задачи.

Какая сейчас самая большая проблема в Вооруженных силах? По крайней мере, та, о которой вы можете говорить, и уже готовите решения этой проблемы.

Проблема в том, что мы теряем людей. Как в районах выполнения боевых задач, так и вне их. Это самая большая проблема, с которой мы будем работать. Конечно, ее нельзя легко закрыть, как, знаете, свет исключил — и все, проблема исчезла. Над ней нужно работать всем структурам. Работать с людьми, которые разбросаны по всей линии фронта, по всей стране. И мы уже начали работать. Я надеюсь, что первые результаты мы увидим уже через несколько месяцев.

Освобожден должен быть весь Донбасс. Это не обсуждается. Но, какая из ныне временно оккупированных территорий, с военной точки зрения, стратегически важнее? С чего стоило бы начать освобождение?

Мы однозначно не можем делить территории на более или менее важные. Нам они важны все! Мы должны вернуть все свои территории. Но в то же время мы должны честно отвечать на вопрос: «Какие эти территории будут?». Мало того, что там уничтожены шахты, заводы, промышленные центры, все разграблено и вывезено в Россию, там будут другие люди. Люди, которые еще до войны находились под влиянием России, были настроены против нас. Они еще в 2014 году верили, что мы едим детей, мы — фашисты, что мы их пришли убивать. Представьте, что с ними произошло за пять лет массированной антиукраинской пропаганды.

За эти пять лет детям, которым было пять лет, стало 10. Тем, которым было 10, теперь уже 15 лет. А в 15 лет — это уже достаточно сознательный человек, который имеет сложившиеся взгляды, что мы — агрессоры, что мы убиваем. Мы знаем очень много фактов, когда боевики сами стреляют по населенным пунктам, а местным рассказывают, что это делают нелюди «укры». Это очень обидно.

Поэтому, когда все это закончится (а это точно когда-то закончится — столетняя война и та закончилась), неизвестно, как нас встретят люди. Не исключено, что они нас будут проклинать и ненавидеть. Чтобы все наладилось, видимо, не одно поколение должно вырасти …

И как дальше жить с теми людьми?

Как жить? Жить! Жить по-человечески. Жить нормально, правильно. Жить. И это зависит от наших государственных мужей и политиков, а не военных. Вы же понимаете, что любая война — это, так скажу деликатно, — недостаточная дипломатия и недостаточная политика. Когда начинают говорить военные — значит, политики не смогли договориться. Что касается Крыма, то его сейчас активно заселяют россиянами, причем, мягко говоря, не элитой, чтобы они создавали там специфический «русский климат». Так что эта проблема у нас надолго.

Как-то я спросила у одного генерала, погибали ли на войне его друзья. Он ответил, что он — генерал, друзья его — тоже генералы, Кульчицкого лично не знал, поэтому друзья у него не погибали. Вот вы — тоже генерал. У вас гибли друзья?

Да, у меня гибли друзья, которые одновременно были моими подчиненными.

Когда я командовал 72-й бригадой, у меня был прекрасный сапер Саша Нехай из Киевской области. Он был настоящим специалистом и замечательным человеком. Последний раз мы встретились на блокпосте возле Оленевки, на трассе Донецк-Мариуполь. Так тепло встретились, приятно пообщались. И когда мне впоследствии позвонили и сказали, что он погиб, мне показалось, что уничтожили кусочек меня самого.

На фото: Александр Нехай

Помните печальные события, когда под Волновахой блокпост расстреляли? Там не было моих друзей, но это были одни из первых потерь, которые очень бьют по сердцу.

Саша Нехай был первым. Потом еще много потерь было…

Но было и много хорошего. Даже тот выход с боем из Иловайска… Я как вспоминаю… Не было трусов! Трусы потом проявились. Не хочу даже о них говорить. Я реально был готов подорваться себя гранатой или что-то сделать, лишь бы только в плен не попасть.

Потому что слишком много знаете?

Та при чем здесь «я знаю». Вы себе не представляете, что бы сделали со мной те звери. Я никогда в жизни не рассчитывал, что я должен попасть в плен. И я всегда знаю, что выход есть.

Когда я для себя анализирую эти пять лет войны, осознаю, что как журналист я научилась молчать, как человек — ненавидеть. До 2014-го года такого не было. Меня воспитывали в абсолютной любви, а эти два качества я приобрела сейчас. Что вы научились делать на войне как человек и как военный?

Молчать точно научился. А вот ненависти нет. Еще, наверное, научился больше ценить человеческую жизнь. И если я имею хоть малейшую возможность сохранить жизнь человека, я стараюсь это сделать.

Фото предоставлены Пресс-службой Генштаба ВСУ. 


Просмотров: 15