«Мой любимый муж остался на «гражданке» и он меня ждет. Надеюсь, что дождется». Монолог Яны Червоной

«Мой любимый муж остался на «гражданке» и он меня ждет. Надеюсь, что дождется». Монолог Яны Червоной


2 апреля 2019 года на передовой погибла боец ​​46-го отдельного штурмового батальона «Донбасс-Украина» Яна Червоная. Без мамы остались двое детей. С первых дней войны женщина была волонтером и помогала армии всеми силами. В конце, решила стать бойцом и защищать своих на фронте.

Те, кто знал Яну лично, говорят, что ее энергии хватило бы на тысячи людей: она была искренней и зажигательной в своей любви к Украине. При жизни Червоная стала одной из 25-ти героинь книги о женщинах-воинах «Дівчата зрізають коси», которую написала военный журналист Евгения Подобная.

Яна Червоная, 46-й отдельный штурмовой батальон «Донбасс-Украина» (ранее — 54 ОМБр):

«Сначала, когда началась война в 2014 году, я стала волонтером – собирала необходимое и везла на передовую своим подопечным – батальону «Айдар». Не было какой-то одной причины пойти в армию. В какой-то момент волонтерство стало мне неинтересным, потому что два с половиной года моей жизни были однообразными. Когда мы приехали в очередной раз в «Айдар», разносим по блиндажам заказы и один из бойцов говорит мне: «Вам, волонтерам, хорошо, вы приехали, сутки побыли, отдохнули и поехали. А мы здесь – день в день и нам трудно». И я захотела узнать насколько это тяжело – совсем или же мне это по силам. Сначала я, конечно, очень хотела попасть в свой родной «Айдар». Но те должности, которые мне там предложили, меня не заинтересовали, потому что они были слишком «женскими». Может они так хотели меня уберечь и это было проявление заботы, может они просто не видели меня бойцом, я не знаю… Моя подруга в то время шла служить в 54 бригаду и я попросила ее взять меня с собой. И в этом подразделении у меня уже была возможность выбрать должность и работу, которой я хотела научиться. Так я оказалась в первом батальоне 54-й отдельной механизированной бригады. Затем так сложилось, что мы вместе с побратимами перешли в батальон «Донбасс».

С момента моего прихода в армию у меня не было никаких ограничений по службе из-за пола – никто не запрещал мне заниматься тем, чем я хочу. Я, в свою очередь, никогда не говорила, что «я девочка» и не пойду на мороз или на пост ночью, мы с девчонками выполняли все обязанности рядового солдата, старалась воевать наравне со всеми. Я очень хотела учиться на оператора-наводчика БМП (боевая машина пехоты). Но сначала меня назначили санитаром-стрелком (это – самая простая должность), но с условием, что я буду учиться на наводчика. Машина, на которой я должна была учиться, была в ремонте и я ждала, пока ее починят. Как-то так случилось, что в один момент я взяла в руки пулемет и поняла, что это мое, и я хочу стать пулеметчиком. Это было случайно, в моей жизни вообще много чего происходит именно случайно, но не каждый раз это становится толчком, чтобы я достигла того, чего хочу. Сейчас меняются только типы пулеметов. Но учиться нужно постоянно, осваивать новое оружие – это интересно и лишним на войне никогда не будет, поэтому, возможно, когда-то вернусь к идее учиться на БМП.

Моя служба началась на Светлодарской дуге. Я попала туда в сентябре 2016 года. Меня многое связывает с этими местами. Там я нашла друзей, нашла побратимом, получила свой первый военный опыт, научилась тому, что умею. Здесь я встретила людей, с которыми вряд ли бы мы пересеклись в мирной жизни. Несмотря на то, что это уже была окопная война, нас постоянно обстреливали всем, чем только можно – из пулеметов, минометов, артиллерия работала постоянно. Но у меня так сложилось, что я больше видела обстрелов когда еще была волонтером. И, хотя сейчас их интенсивность не такая, как в начале войны, но менее опасно от этого нам не стало. Вместе с хорошими воспоминаниями со Светлодарки много воспоминаний и очень болезненных. Я здесь нашла друзей и здесь их потеряла.

Страшными днями для меня был декабрь 2016 года. Тогда была неделя, когда я смотрела в зеркало и сама себя не узнавала. Я поняла, что за несколько дней я постарела. В тот день погибли сразу пять моих побратимов. В тот день у нас была операция, мы должны были взять «лес». Я сначала сидела на рациях, но и когда моя смена закончилась, осталась. Мы все почти сутки постоянно были на рациях, слышали весь эфир, все, что тогда происходило… Единственное о чем жалею – надо было тогда записать все те переговоры. Все ребята были за то, чтобы идти туда, но они говорили и о несовершенстве плана. Конечно, на войне нет ничего идеального, но подобные операции должны очень тщательно планироваться. Никто, конечно, не знал, что так случится и уже ничего, к сожалению, не изменишь. Особенно страшно было услышать первый: «У нас 200-й». Именно я принимала этот сигнал. Затем второе сообщение: «У нас 200-й». Мы не знали даже кто именно погиб, группа тогда разбилась и ребята потеряли друг друга из виду. Затем еще одно такое сообщение. И я сидела и не знала, кого уже нет в живых, а кто вернулся в блиндаж. Единственное имя, которое мы на тот момент знали – это Никита Яровой («Шайтан») – командир нашей роты. А дальше в «эфире» сообщения были отрывочные, с криками, вообще невозможно было понять, что там происходит. Среди них был Андрей Байбуз (позывной «Эфа»), он воевал вместе с женой – Викой. Я не забуду никогда тот момент, когда мы уже знали, что он погиб, а Вика еще не знала. И мы все прятали глаза. Потому что она все еще ждала его, что вот он вернется. А мы уже знали, и сказать никто ничего не мог. И когда кто-то, не помню даже кто это был, сказал о смерти ее мужа, она заплакала, но продолжила работать – в тот момент она как раз сидела на рациях. Мы хотели ее подменить, но она сама не разрешила и додежурила свою смену.

Яна Червоная. Фото из личного архива героини

В тот день кроме «Эфы» и «Шайтана» погибли еще «Саныч», «Семьянин», «Гюрза». Истерик не было. Все эти смерти я плакала, но как это выразить правильно… спокойно плакала. Боль за ними была и есть, вот даже сейчас вспоминаю, и внутри снова ноет и колет. Но несмотря на это мы все плакали спокойно. И работали. Горе было большое и общее, но от работы не отказывался никто. Возможно, это какая-то защитная реакция. Если бы это произошло на «гражданке», возможно, реакция была бы другая. Приезжали к нам из другой роты ребята, что-то рассказывали, шутили – и ты начинаешь улыбаться, даже смеяться, отвлекаешься. А через несколько минут в блиндаже проходишь мимо кроватей (или правильнее сказать, пожалуй, нар), где спали ребята, видишь их вещи, их оружие и снова начинаешь плакать. Нам волонтеры привезли то три жилетки. Одну носила я, вторую – постоянно носил «Семьянин». Моя в основном просто лежала, я ее как-то почти не носила, а когда погиб «Семьянин», я собирала его вещи. Взяла его жилетку и не могла заставить себя положить ее в мешок. Вот не могла и все. Просто сидела и держала ее в руках – жилетку моего друга, которого уже нет. Это было очень больно. Потом все же сложили, отправили и я поняла, что свою жилетку, такую ​​же, я уже точно никогда не надену. Я не то, что ее носить, я даже смотреть на нее не могла. После этих ребят у нас был еще один погибший брат – «Крук» – самый молодой из нас. Его друг тогда так кричал… Он даже не кричал, он выл просто, как зверь, я впервые слышала, чтобы мужчина так кричал. Это было страшно – и за убитого «Крука», и видеть эту боль человека, который потерял лучшего друга.

У моих «айдаровцев» была очень правильная традиция: когда кто-то умирал, после морга, экспертиз, всех этих процедур тело, по возможности, привозили в батальон и давали возможность попрощаться с побратимом. Конечно, весь «опорник» не мог приехать вместе и одновременно, поочередно приходили. А в нашей, на тот момент, бригаде мы смогли попрощаться только с «Круком» и то лишь потому, что мы эвакуировали его тело. А с теми ребятами, погибшими 18 декабря, мы не только не попрощались – ни одного человека из нашей роты не отпустили на похороны. Это неправильно, когда побратимы не прощаются с теми, с кем бок о бок воевали. Это была одна из капель почему, собственно, я решила менять подразделение, хотя причин было много.

Бойцов нашей роты, которые решили пойти с 54-й бригады, забрали в батальон «Донбасс-Украина». Попав сюда, мы поехали в сектор «М» (Мариупольский – авт.). Но побратимы не дадут соврать – я всегда хотела вернуться на Светлодарскую дугу. Сюда тянуло, как домой, как в родные места. Сейчас я воюю на дуге не в том же месте, но вижу те позиции, где погибли мои друзья, и с которыми у меня так много связывает. Сначала в составе «Донбасса» мы поехали в Чермалык. Это был самый спокойный сектор, где лично мне приходилось бывать. Обстрелов там почти не было. Казалось, что мы просто стоим и охраняем поля. Там мы пробыли месяца с три. А потом я попала в недавно занятое нашими войсками село Травневе.

Здесь сложно. Местные еще относятся к нам с недоверием, хотя есть такие, которые очень нам рады, что и морально поддерживали военных, и угощали домашними пирожками. Большинство местных – это пенсионеры. Село как раз достаточно забитое – без магазина, без школы, без садика – серое и бедное. Эти люди, они на самом деле ничего в жизни и не видели хорошего. До того, как армия заняла село, они постоянно ходили в оккупированную Горловку, торговали там молоком, яйцами, курами, меняли российские рубли на гривны. А теперь это все перекрыли им. Иногда возникает мысль, что многим жителям села уже пофиг: Украина или Россия. С другой стороны понятно, что они совсем недавно с военными, они еще привыкают к нам, и понятно, что некоторых возмущает, что у них за огородами – линия фронта и окопы. С другой стороны, раньше и я не любила Украину. Честно в этом признаюсь. У меня не было вышиванки, венка и слов гимна я не знала. Украинский язык и литературу я знаю хорошо, это был мой любимый предмет. Но на украинском я практически не общалась. А сейчас я стараюсь с детьми говорить на украинском, со своими друзьями, с побратимами. Это произошло как-то само по себе. Потом у меня появилась первая вышиванка, потом вторая, потом платье из домотканого полотна. Затем венки, потом детям начала покупать. И вот такая осознанная любовь к нашему, родному проснулась уже во время Майдана. Это всколыхнуло, заставило задуматься и понять, как ты любишь свою страну. Одна женщина мне призналась, что хотела идти на референдум, но муж остановил, сказал, мол, смотри во что это превращается. И сейчас она говорит, что не жалеет, что она за Украину, хотя сначала была за референдум. Здесь есть бабушки, которые, кажется, и за пределы села толком никуда не выезжали и не осознают, какая она – Украина. Работы не было, кто-то рассказывал, что работал на очистных сооружениях. И мне этих людей искренне жаль, потому что им нет между чем выбирать, хорошего они не видели ни от кого.

Бытовые вопросы для меня на войне – это мелочи. Да, не курорт, но было бы желание – ничего страшного нет в том, чтобы обустроить себе нормальные условия. На Светлодарке у нас был душ, в нем была буржуйка, поэтому можно было и в холода помыться. Но была проблемка – этот душ постоянно простреливался. Я не понимаю этих требований, что у женщин должен быть отдельный блиндаж, хотя были те, которые его требовали. Я против этого. У нас блиндаж был на 25 человек, и там жило 2-3 девочки, а остальные были мальчики. И никому ничего не мешало. Иначе это надо разделять армии на женскую и мужскую. И какой тогда смысл брать женщин в армию? Мы не получим уважения и не будем восприниматься наравне с мужчинами, если будем постоянно требовать для себя чего-то особенного – отдельного жилья, отдельных палаток на полигоне, особых условий службы. Потому это уважение мужчин очень сложно заслужить. Что бы ни делала женщина, как бы не выполняла хорошо свои задачи, немногие мужчины скажут, что гордятся ею, что она молодец. Сейчас уже легче, но все же мужчины еще воспринимают армию, как свою территорию, на которую проникли мы – чужаки. И если с нашим пребыванием в войсках и на передовой уже более или менее свыклись, то когда женщина хочет командовать взводом, быть пулеметчиком, водить БМП – это все еще трудно воспринимается. Помню, как я впервые сказала, что хочу пострелять из пулемета. С меня смеялись все и говорили: «Не трогай, девочка, пулемет, а то сломаешь». Нашей армии еще нужно время, чтобы окончательно привыкнуть к тому, что отныне женщины тоже ее часть. Конечно, есть девушки, которые по разным соображениям идут в армию, но и среди мужчин тоже – мотивация бывает разной. Есть женщины, которые действительно хотят воевать, которые нашли себя в этой профессии. Есть те, кто хочет устроить свою личную жизнь в армии. И я таких не осуждаю, потому что в армии есть очень достойные мужчины, так как лучшие пошли воевать или в ВСУ, или в добровольческие батальоны. И многим хотелось бы видеть их своими мужьями. К нам побратимы относятся, как к сестрам. Я на мужчин здесь смотрю, как на детей. Даже не как на братьев, а как на подопечных. Я называла «Айдар», которым опекалась как волонтер, детьми, даже тех, кому было 50 лет. А они смеялись каждый раз, что «Мама наша приехала». Заигрывать среди побратимов никто даже не пытается, зная, что у меня есть любимый. Иногда я, конечно, завидую, тем женщинам, которые служат вместе со своими мужьями и затем вместе счастливо идут на «дембель». Мой любимый человек остался на «гражданке» и он меня ждет. Надеюсь, что дождется.

Родные неоднозначно восприняли мое решение уйти в армию. Мама очень негативно. Сейчас она зарегистрировалась в Фейсбуке, видит все мои посты с передовой и теперь ей спокойнее. А дети, конечно, болезненно переживают разрыв с мамой, и я по ним скучаю очень сильно. Успокаиваю себя тем, что я мама, которой будет о чем потом детям рассказать и жизненный опыт, который следует передать. Когда-то я расскажу им о хороших и мужественных людях, многих из которых уже нет в живых, и о важных для страны событиях. С другой стороны, конечно, это плохо, что я не вижу их, а они меня, месяцами. По возвращении я попробую наверстать упущенное за время моего отсутствия. Если бы не было войны, я бы, пожалуй, была обычной мамой, которая водит детей в школу, учит с ними уроки и готовит им еду. Но так случилось, и я не жалею, что пошла в армию, потому что получила здесь колоссальный и уникальный опыт.

Я не знаю, что будет дальше, я не знаю даже, что будет завтра. Моя жизнь может кардинально поменяться каждую секунду. Но мне интересно наблюдать, как меняется армия изнутри. Потому что то, что я застала, приехав впервые в «Айдар» в 2014-м и то, которое войско сейчас – это совершенно разные вещи. Я никогда не знала, кем я хочу быть и чем заниматься. Я и учиться не пошла только потому, что не знала, на кого мне поступать. А в армии я не первый раз почувствовала себя на своем месте – это та профессия, которая мне нравится, которой мне хочется учиться и совершенствоваться».


Просмотров: 22