Слишком больно для Бога? История женщины-капеллана

Слишком больно для Бога? История женщины-капеллана


С Александрой Андрияшиной мы встречаемся в центре Киева. Еще вчера она была под Торецком, пару дней проведет в родном городе, а затем отправится во Львов. Узнать ее среди толпы нетрудно – женщина в камуфляжной форме. «Я не человек войны, поэтому, конечно, мечтаю о мире», – говорит она. А война для Александры началась с Майдана и первых автобусов, которые повезли оттуда на восток добровольцев. Некоторое время женщина помогала военным в качестве волонтера, а затем поехала на Донбасс как капеллан.

Я спрашиваю ее, много ли женщин-капелланов она знает. «Четыре или пять, – отвечает Александра. – Но таких, кто бы жил и работал с бойцами на войне, наверное, ни одной».

«Переживала, что кого-то убьют, и я этого не переживу»

– Александра, почему у нас так мало женщин-капелланов?

– Вообще, к капелланам пока не привыкли. Это для нас новый институт, новый вид служения. Хотя у казаков были священники, которые и крестили, и отпевали. А сейчас это пришло в основном от католиков и протестантов. На западе у полиции, пожарных, в больницах есть свои капелланы. И, конечно, в армии. То есть, во-первых, капелланство само по себе нам не свойственно, а во-вторых, действительно, все священники – мужчины. Когда были войны, монахини из женских монастырей обычно помогали, но как медики раненым.

Как вы понимаете, на войне условия для женщин не очень благоприятны и психологически, и в бытовом плане, поэтому немного трудно. У меня никогда не было мужа, детей, поэтому мне легче туда поехать. Но даже у меня было несколько случаев, когда сознательно или нет ребята испытывали мое умение работать именно в критических условиях. Например, я принесла ребятам какие-то полотенца на кухню, а повар прячет их в ящики. И на все мои «ну как же так?», говорит: «Это моя кухня и я делаю здесь то, что считаю нужным». У меня были варианты реакций. Я могла обидеться и сказать: «Я вам привожу, а вы не уважаете». Но я извинилась и сказала: «Это действительно ваша кухня, и я прошу прощения». И мы с этим поваром потом страшно сдружились. Но женщинам это действительно не всегда легко.

– Вы помните тот день, когда поняли, что не можете остаться в стороне от войны?

– Это было в тот самый день, когда первые автобусы с Майдана повезли первых добровольцев на войну. И сразу я начала искать духовную литературу, зная, что ребята будут погибать, ведь это война. Я перевернула весь Киев в поисках Евангелия. Потом я видела, что тем людям, которые начали ездить на передовую, необходима поддержка. По коротким рассказам я понимала, что там, где они бывают, очень много стреляют, там страшно. Но сама не рвалась ехать, а пыталась помочь отсюда. Параллельно искала, где купить броники и каски – я тогда преподавала английский язык и нормально зарабатывала. Я не хотела знакомиться с бойцами, потому что переживала, что кого-то из них убьют, и я этого не переживу. Все это было до того момента, пока мне не позвонили верующие люди из Волновахи и Мариуполя и не пригласили помогать гражданским, детям, имеющим панические атаки и другие проблемы из-за боевых действий.

Тогда я начала ездить на Восток и увидела, что пасторы есть, волонтеры есть, и они как-то справляются, а вот у военных никого нет. Командиры не знали, кого можно пускать к военным, а кого – нет. Потому что если кто-то из гражданских будет ранен, то виноват будет командир. Зачем это ему?

И я начала искать, где пошить форму. Сначала ездила в Широкино. Это был 2015 год, поселок очень обстреливался, и меня никто не хотел туда везти. Но все же удалось поехать, мы пообщались там со многими людьми, привезли турникеты, в которых была большая потребность, письма от детей, литературу. Там я впервые увидела нашу ДРГ. Что у них в глазах – я просто не могу вам передать, но эта встреча сильно на меня повлияла Я давно научилась: с кем бы ты ни говорила, старайся завершить беседу короткой молитвой. Это же ничего тебе не стоит. И еще ни разу я не встречала того, кто бы сказал: «Не надо».

Затем постепенно я поняла, что буду постоянно здесь, все равно, официально или нет. К счастью, моя церковь сразу дала разрешение, благословила. И я начала ездить в Попасную, смотрела, как и чем могу помогать. Был случай: нас остановили на блокпосте, чтобы проверить документы, я вышла и говорю: «Ребята, я – капеллан», спросила, знают ли они 90-й псалом (тогда уже многие из бойцов его знали). Нет? Ну, слушайте внимательно: «Хто живе під покровом Всевишнього, хто в тіні Всемогутнього мешкає, той скаже до Господа: Охороно моя та твердине моя, Боже мій, я надіюсь на Нього!». Лавочки, два пенечка – и мы минут 30 проговорили. Спонтанное богослужение – всегда лучше. Моя цель – рассказать, а не обращать в веру.

Вот так раз в два месяца я ездила на неделю-две на Восток. А в ноябре 2015 года мне предложили поехать в Станицу Луганскую, где открывался христианский волонтерский центр. И там было очень трудно. Первую неделю не было ни обогревателей, ни туалетов, ни нормальной еды, негде было спать, ноги сводили судороги. Постоянно темно, холодно, утром и до темна мы на улице, то что-то раздаем, то с кем-то говорим. Была команда из 6-7 человек из разных уголков Украины. И потом постепенно я поняла, что уже переехала туда, даже стиральную машинку купила. В Станице Луганской я прожила 3,5 года.

– Ваше решение о переезде поддержали близкие?

 

– Моя мама – верующий человек, очень мудрая женщина, поэтому она меня поддержала. Хотя ей присуще то, что и другим людям, хочется, чтобы я была рядом. Она молится за меня. Все то же самое, что и у других: «Ты поела? В шапке? По вас не стреляют? Ты не поедешь на самую передовую?» (смеется). Практически не было таких, кто бы осуждал мое решение. Я на войне из-за того, что не хватает людей, и потому, что те, кто воюют, очень важны для меня и для Господа Но необходимость в капелланах просто огромная.

«Обращать людей в веру – не задача капеллана»

– Как-то в разговоре один из бойцов сказал мне о том, что капелланы не нужны на войне, его раздражает, когда кто-то начинает навязывать ему веру. Вы часто сталкиваетесь с подобными вещами?

– На самом деле, вопрос о капелланстве – это вопрос искренности, насколько человек способен уважать людей другой веры или тех, кто вообще не верит. У меня был только один боец, который немножко на меня наехал. Но это было настолько необъективно, что закончилось, не начавшись. Человек спросил: «Вы мне сейчас попроповедуете, и в меня снайперы откажутся стрелять, начнут любить врагов?». На что я спокойно ответила: «Если я буду хорошо делать свою работу, а вы – свою, то с бойцами все будет хорошо». Ребята за него извинились. Но как-то капеллан мне рассказывал, что у него был диалог с командиром о готовности к вечной жизни, и командир немного строго сказал: «Мне не нужно, чтобы они были готовы умереть, мне надо, чтобы они хотели жить». Не знаю, что этот капеллан проповедовал, потому что я слышала, как кто-то приезжал и говорил: «Простите русских ваших братьев». И я думала, как ему ногу-то не прострелили? Капелланы должны быть, но в Библии апостол Павел говорит: «У нас вам не тесно, но тесно нам в ваших сердцах».

Сердце должно быть настолько большим, истинно христианским, чтобы принимать всех, любить безусловно. Поэтому чем больше сердце капеллана, тем лучше бойцы это видят, чувствуют и уважают.

Я встречалась с бойцами-мусульманами и находила для них телефон мусульманского капеллана.  Они были немного удивлены, но потом отзванивались и были счастливы. У капелланов есть определенные правила, например, надо быть осторожным, так как это не является нашей задачей – обращать людей в веру или еще куда-то. Я когда-то общалась с бойцом, который придерживается старославянской веры, конечно, я не возражала и сказала, что это интересно, попросила немного рассказать об этом.

Одна из проблем капелланов – самим верить Богу. Я видела людей, которые носят большие кресты, делают татуировки мы пытаемся что-то покупать, дарить, чтобы своими силами обратить людей. А моя задача в том, чтобы реально верить, что это – чисто божья работа. И, знаете, блажен тот капеллан, который это познал, потому что он становится расслабленным, спокойным, счастливым. И я не переживаю, что я кому-то что-то не договорила, не доделала, не домолилась. Когда люди видят, что ты счастлив, понимают, что Господь помогает.

– Вы не только капеллан, но и психолог по специальности. Часто приходится помогать военным именно в этой роли?

– Блажен тот капеллан, который психолог. Когда капеллан не умеет показать связь между тем, что написано в Библии, с конкретной ситуацией, логическую прямую связь – это не очень хорошо. Меня часто упрекают, мол, ну что это за «подставь другую щеку». Я говорю: в контексте отношений с мамой, женой, близкими друзьями, когда тебе кажется, что тебе уже по двум щекам надавали, что ты будешь делать? Если любишь, то будешь первым, кто извинится, чтобы сохранить отношения.

У меня был боец, которого я замечала, но мы не общались. Я видела, что у него проблемы. И однажды я просто целенаправленно села возле столовой и ждала его. Познакомились, и он мне рассказал, что у него сын пропал без вести, месяцев семь он от него ничего не слышал, поэтому и пошел воевать сам. И здесь сочетаются психология и христианство. Потому что как психолог я могу его как-то утешить, как мудрый психолог никогда не скажу фразу: «Я вас понимаю». Потому что это не так. А как христианский психолог, пока я его слушаю, я обращаюсь к Богу и спрашиваю: «Господь, что я могу ему сказать?». В том и есть моя вера, что я верю, что Богу есть, что ему сказать, как радио настраиваюсь на эту волну. И у меня появляется такая мысль в голове: этот мужчина потерял связь с сыном, но небесный отец ее не утратил, он точно знает, где находится его сын – в этом ли мире или в вечности. И я об этом сказала бойцу, он выплакался, успокоился. Затем этот человек лег на лечение. Прошло чуть больше месяца, он мне звонит и говорит: «Саша, мой сын позвонил! Он был в плену, потом они убежали, он лечился». Я тогда честно сказала, что для меня это большее чудо, чем то, на которое я надеялась.

Многие бойцы пишут в Facebook, мол, не смейте лезть в душу военным. И это очень правильно. Надо выслушать, показать, какие есть варианты.

Мне иногда приходилось работать с бойцами, которые злоупотребляют алкоголем. Командиры просят: «Сделай что-то». И это тяжелый процесс, тут надо смотреть на причины. А сразу их не понять. Бывает, приезжает капеллан, и боец ​​начинает «лапшу» на уши вешать. Надо эту «лапшу» переслушать и на второй, третий, четвертый день спросить: «А почему выехало на позицию девять человек, а когда вернулись, напились только вас двое?». Затем надо искать мотивацию и разбираться. Бывают слезы, когда боец ​​говорит: «Я знаю, что моя жена и дети ходят в церковь, молятся за меня, а я вот такая свинья». И ты понимаешь, что наибольшая поддержка для этого человека – семья. Для кого-то мотивация – это работа. И говоришь командиру: «Приобщайте его больше к работе, и он будет ради этого держать себя в руках». Было такое, что командиры хотели посоветоваться, но я никогда им не говорю даже намеками, кто мне и что говорил. Бывали случаи, когда капелланы передавали то, что они услышали. Это синдром ябеды, как у детей, когда они ябедничают, потому что искренне хотят помочь. Конфиденциальность – суперважная штука. Поэтому психология нам всем в помощь. Классно, когда капеллан учится.

– Представляю себе. За эти годы, наверное, нет таких, к кому вы не заезжали.

– Нет, их очень много. Просто в течение 3,5 лет я жила в Станице Луганской, и с теми бригадами, которые там стояли, мы сдружились. И теперь, где бы они ни стояли, я к ним езжу. Я не хочу называть подразделений, но на Пасху, Рождество и День Независимости я рассылаю более 400 поздравлений. Для меня это очень много.

«А что, капелланам уже можно делать репосты с матом?»

– Вы, наверное, сталкиваетесь с человеческой болью чаще, чем кто-либо другой. Капеллану самому нужен психолог или капеллан?

– Желательно два-три разных. У меня есть пара человек, с которыми я общаюсь. Например, есть страшная дилемма: у меня на Facebook есть куча как бойцов, так и верующих людей. И их субкультуры очень отличаются. Скажем, боец ​​запостил какой-то анекдот (а военный фольклор не в бровь, а в глаз), и я сделала репост, потому что это смешно, и я хочу, чтобы мои знакомые бойцы тоже увидели его и поржали. И тут мне пишет комментарий духовная сестра: «А что, капелланам уже можно делать репосты с матом?». У меня буря в голове, но я выдыхаю и пишу: «Нет». Я знаю, что поступаю неправильно, но это маленькая частичка этой субкультуры. И пусть это будет моим самым большим грехом.

Часто капелланам не хватает моральной поддержки от церквей, которые их направляют на Восток, и капелланы начинают упрекать, мол, вот вы здесь, а я в блиндажах живу, тушенку им, на счету постоянно минус тысяча и так далее. И эти нарекания – это уже красный транспарант, что человеку необходим отдых, потому что это перегорание, «синдром спасителя». Эти вещи надо уметь распознать в себе, спрашивать друзей, что они видят в тебе не так.

У меня одна из лучших подруг живет в Америке, мы общаемся с помощью гаджетов. Я ей рассказываю о каком-то конфликте и знаю, что она не будет на моей стороне. Она будет искать варианты, как я могла поступить мудрее. Поэтому капелланы должны находить людей, с которыми смогут быть полностью честными и откровенными.

 – Этот пример про перепост с матом – это же классическая история стереотипов. Похожих на те, что любой человек в форме – агрессивный, а женщина в армии – что-то непонятное и, мол, известно, для чего она туда пошла.

– Я стараюсь содействовать тому, чтобы это преодолевать. Эти стереотипы нам надо отдавать в божьи руки, но мы можем что-то с этим делать. Когда я приезжаю в Киев, стараюсь встретиться с максимальным количеством людей, рассказать о новостях с фронта, что у меня бойцы играют в футбол, ждут отпуска. Стараюсь проводить семинарчики для волонтеров, объяснять, какие вопросы не следует задавать. А бойцов пытаюсь подготовить к демобилизации, к тому, что будут неудобные вопросы, предложения выпить. Стереотипы надо ломать, рассказывать, что мы все люди. Я и в церкви могу показать фото с войны, чтобы люди гордились своими бойцами. Народ должен уважать свою армию. Даже тех, кого называют заробитчанами. Я не осуждаю их, только говорю: «Пожалуйста, делай свою работу идеально».

Однажды нашего бойца ​​ранили, и, конечно, наши захотели дать «ответку». И как капеллан я должна была очень осторожной, потому что если бойцы уничтожат противника, я не смогу с ними радоваться – я должна проявлять уважение к человеческой жизни. Я говорю военным, что лучше пусть Господь сам заберет врагов. Как-то один боец ​​рассказывал мне, что охотится на сепарские «Жигули» и не может их достать. На что я ответила: «Ну, смотри, если не получается, то, может, кто-то на той стороне молится за эти «Жигули»?».

На самом деле я встречала, может, двух-трех бойцов, о которых могу сказать, что они превратились в машины для убийств. Когда-то очень давно ехала в купе с бойцом в Мариуполь. Ходила с ним раз шесть в тамбур, стояла рядом, пока он курил. Помню, он сказал интересную фразу, которая меня поразила: «У меня очень хорошо получается убивать, но я это ненавижу». И для меня это было олицетворением души украинского бойца: он должен защищать свою землю, но он это ненавидит. И я молюсь, чтобы Господь помогал им, сам забирал их врагов, если уж против них вышли люди с оружием. Я, кстати, никогда не помогаю военным приобретать оружие, но могу, например, помочь купить трубу разведчика, то, что позволяет обороняться, а не убивать.

 «Моя зона комфорта утрачена давно»

– За те годы, что вы на войне, вам бывало страшно?

– За себя мне было страшно только пару раз. Когда были обстрелы «Градами» под Мариуполем, мы ехали, и оно нам вслед ложилось. Было страшно в Попасной – там сильно обстреливали, и было несколько попаданий САУ. Ты лежишь на полу, молишься, и ничего больше не можешь сделать. В Опытном были такие позиции, где я своей машиной не могла проехать. Тогда я пересаживалась на «шишарик», и когда водитель на машине выжимал максимум, я видела, что он больше верующий, чем я. Это тоже страшно.

Бывало такое, что я должна была бояться, но я этого не знала (улыбается). Мне было необходимо в Светлодарск, и ребята сказали ехать очень быстро – я ведь не знала, что из-за того, что там дорога сильно обстреливается, и есть возможность рассчитать, чтобы точно попасть. В январе я была на позиции под Мариуполем, где всего 250 метров до врага. И я тоже об этом не знала. Пробыла там всего час-полтора, но это было невероятное ощущение. Ведь бойцы на некоторых позициях даже не ожидают, что кто-то приедет к ним, кого-то вообще туда пропустят.

За кого-то тоже бывает страшно. Когда звонишь, пишешь смс, а человек несколько дней не выходит на связь. Конечно, я также паникую, плачу, переживаю, но имеем, что имеем.

Я считаю, что блажен тот, у кого в жизни есть хотя бы два-три дня, когда думаешь, что если бы ты умер сегодня, то был бы счастлив. Бывает, что день стоит жизни, ведь определенные события настолько уникальные, мощные, что сами переходят в вечность. У меня таких было как минимум три или четыре.

– Какие? Можете рассказать?

– Одна ситуация с бойцом, у которого сын вернулся из плена. А еще… (повисает пауза, Александра плачет). Ну, может, когда-нибудь расскажу.

– Некоторые ваши знакомые бойцы уже демобилизовались. А вы еще долго пробудете на войне, как думаете?

– Не могу сказать. Потому что теперь я переехала в Донецкую область. Моя зона комфорта утрачена за горизонтом давно, еще, когда я из Киева переехала в Станицу Луганскую. Я надеюсь, что наши бойцы, волонтеры будут продолжать делать то, что в их силах. Поэтому еще немного побуду. А вообще я не человек войны.

– Александра, о чем вы мечтаете?

– О мире. Еще похудеть немного (улыбается). Я мечтаю, чтобы бойцы и их родные были счастливы и уважали Господа.Я еще хотела бы, хоть это грешно и эгоистично, больше путешествовать. Я поездила по Украине. В моем списке было озеро Синевир, но начался Майдан, война и так до сих пор не удалось побывать.


Просмотров: 31