«У меня не осталось контактов на оккупированной территории: они либо убиты, либо уехали»: начало АТО глазами местных

«У меня не осталось контактов на оккупированной территории: они либо убиты, либо уехали»: начало АТО глазами местных


В тот день, 13 марта 2014 года, Дмитрий Чернявский пришел на акцию за единую Украину, которая проходила в центре Донецка. Он был добровольцем самообороны, охранявшей проукраинских активистов от титушек и сторонников «русского мира». Для него мирный митинг закончился ножевым ранением. Дмитрий умер в карете скорой помощи. Кто знает, сколько на самом деле пострадавших не выжили после той акции (по данным активистов, погибли всего трое). Ведь их, «вооруженных» флагами Украины и зонтиками (которые должны были защитить от яиц и камней, летевших со стороны сторонников России), не били – убивали.

22-летний Дмитрий стал первым, кто погиб в борьбе с российской агрессией на Донбассе. Ровно через месяц, 13 апреля, на востоке Украины объявили о начале антитеррористической операции. Военная техника с сине-желтыми флагами, добровольцы и кадровые военные двинулись в сторону Донецкой и Луганской областей. В это же время российские наемники хватали на улицах, пытали и убивали местных жителей, которые отстаивали на Донбассе Украину.

19 апреля 2014 года в реке Казенный Торец вблизи поселка Райгородок Славянского района рыбаки нашли изуродованные тела двух мужчин. «Комбинированная травма тела вследствие пыток, с последующим утоплением еще живых бессознательных пострадавших», – объяснили причину смерти правоохранители. Мужчин пытали зверски. Погибшими оказались 42-летний депутат Горловского городского совета Владимир Рыбак и 18-летний студент КПИ Юрий Поправка. Позже, 28 апреля, из той же реки выловили и активиста Майдана Юрия Дяковского, который приехал на Донбасс вместе с Поправкой, чтобы своими глазами увидеть палачей.

В июле 2014-го исчез 16-летний житель Краматорска Степан Чубенко. Парень возвращался домой из Киева через Донецк. Там его задержали боевики батальона «Керчь». Били, пытали, а затем застрелили. Тело Степана его матери удалось найти лишь в конце сентября, а похоронили парня в ноябре.

В селе Победное вблизи Луганского аэропорта в «наказание» за помощь украинским военным террористы убили шестерых гражданских жителей. Двое из этих людей – супруги Елена Кулиш и Владимир Алехин. Их выследили террористы группировки «ЛНР», задержали 9 августа 2014-го, а 10-го расстреляли. Тела волонтеров удалось найти и похоронить почти через год. Дочь супругов Валерия уехала с оккупированной Луганщины и вывезла с собой дедушку – они остались вдвоем.

Это – жуткие истории, которые известны всей Украине. Хотя на самом деле случаев издевательства и расправы над жителями Донбасса, которые не поддержали идею «республик» и «русского мира», – сотни, если не тысячи. Но большинство из них шесть лет спустя остаются скрытыми.

Фонд «Повернись живим» пообщался с жителями Донецка и Луганска, которые вспомнили, как на их глазах начинался кошмар под названием «народные республики». Это – тяжелые, но важные, монологи о репрессиях над гражданскими, которые продолжаются на оккупированных территориях до сих пор.

Алексей Бида, правозащитник, координатор Центра документирования Украинского Хельсинского союза по правам человека. Был захвачен в плен боевиками в Луганске. Выехал из города в начале мая 2014 года.

«Я провел в плену 18 часов – с 3 на 4 мая 2014 года. Меня схватили на сборном пункте военкомата. Мы на тот момент помогали военным, которые приехали в Луганск. Именно в тот день в военкомате была небольшая рота с примерно 30 человек из спецподразделения МВД из Черновцов. Мне позвонил командир и сказал, что возле них собирается какая-то непонятная ватага, попросил приехать посмотреть, что происходит. Я никогда не прятался, высказывал свою позицию, достаточно часто появлялся на акциях Евромайдана и на телевидении. Поэтому, когда я приехал на место, меня узнали в той толпе, схватили и отвезли в СБУ.

Там били, унижали, срезали с меня одежду, запугивали, имитировали расстрел. Я думаю, что, поскольку это были первые подобные задержания в Луганске, а также был резонанс, меня выпустили довольно быстро – через 18 часов. К тому же, им (российским наемникам. – Ред.) был нужен имидж не захватчиков, а защитников. И многие договаривались о моем освобождении. Но, в первую очередь, спасибо Андрею Наконечному – человеку, который на тот момент возглавлял отдел общественной безопасности, один из 24-х милиционеров, которые впоследствии вышли на подконтрольную Украине территорию.

Евромайдан в Луганске 24 декабря 2013 года. Фото: Александр Волчанский

На самом деле избиения активистов происходили еще зимой – людей отслеживали, запугивали. Поэтому мы старались приходить на акции сплоченно, группами, тогда же начали заниматься охраной своих собраний, продумывали, каким образом будем отходить. Потому что Общественный сектор – это были вовсе не боевики, а айтишники, женщины, профессора. Только 6 марта к нам присоединились ультрас. В заложниках в СБУ находились два их человека, и их предупредили, чтобы они не выходили ни на какие акции, иначе те просто исчезнут.

Кто были эти люди, «активисты» с той стороны? Сначала местные, которые координировались «Партией регионов», в частности, «Молодыми регионами». Затем к ним присоединились другие подконтрольные маленькие партии. Маргиналы, которых просто скупили, и они за небольшие деньги начали проводить контракции – то есть, когда мы проводили свои акции, они просто пытались их сорвать. А иногородние появились уже в марте. Например, 9-го, на День рождения Шевченко, они к нам заехали автобусами. До этого в городе можно было увидеть машины с российскими номерами лишь эпизодически.

28 апреля была наша последняя акция. А, когда 13 апреля объявили о начале проведения АТО, какой-то разницы в обстановке я не увидел. Все думали, что в Луганске будет «харьковский» сценарий, то есть, освободят здание СБУ и на этом – все. Потому что количество людей там на самом деле было невелико.

Когда я попал в заложники в СБУ, там можно было насчитать до 200 человек. Отдельно из этой массы отличались кадровые российские военные. Меня на ночь посадили в кабинет, окна которого выходили во двор. Там у них была столовая. Утром я увидел, как на завтрак идут россияне в форме с нашивками – 15-20 человек. Конечно, когда они выходили в город, то одевались иначе.

Когда потом общался с командиром подразделения МВД, который был в здании военкомата, он рассказывал, что, после того, как меня забрали, еще полтора-два часа местные скоморохи покричали, а потом рассеялись. После них появилась эта группа – установили два пулемета, и начался уже настоящий штурм военкомата. На видео того штурма, которое позже появилось в соцсетях, попала только «постановочная сессия», на самом деле, там все происходило иначе, бои были жестче.

Сторонники «русского мира» в Луганске 25 декабря 2013 года. Фото: Александр Волчанский

Когда меня освободили из плена, я поехал в Луганский аэропорт. Военные, которым мы помогали, были уже там. Я передал им комплекты формы (так как их отправили в поля, а они в черной одежде), и больше мы никогда не общались. 7 мая я выехал в Днепр. В Луганске с тех пор не был.

Но там еще оставались люди, которые участвовали в организации Общественного сектора, или Луганской сотни. Тогда на них начались облавы, потому что списки с их контактными данными были сформированы, информацию о наших активистах так называемые правоохранители передали боевикам. Те, кто не успел уехать или сменить место жительства, прошли через плен и пытки.

Первыми под удар попали проукраинские активисты, которые были публичными, и люди, помогавшие военным чем угодно, даже если они просто разрешили набрать воды из колонки. Например, в поселке Победное убили пять человек, еще трое прошли плен. Все – за помощь нашим военным. И это в поселке на две улицы.

Затем под ударом оказались люди с деньгами, которые имели какой-то достаток и не принимали эту «власть» – на них также началась охота. И все это на оккупированных территориях продолжается».

Юлия Красильникова, правозащитница, председатель правления организации «Восток SOS». Выехала из Луганска в мае 2014-го.

«До войны я работала в правозащитной организации в Луганске. Мы выехали в Киев в середине мая 2014 года. Для меня это было, пожалуй, одним из самых болезненных моментов – понимание, что надо уехать, что я могу быть полезной только за пределами города. Потому что, когда ты видишь человека с оружием посреди города, осознаешь, что теперь решает не закон, не права человека и не здравый смысл, а тот, кто держит в руках автомат. Тогда я поняла, что дальше будет происходить то, чего я не смогу воспринять, и никак не смогу повлиять на ситуацию.

Я помню момент захвата здания СБУ. Крушили окна, там было много людей, но еще больше – зрителей, которые либо не понимали, что происходит и были в шоке, либо наслаждались созерцанием процесса. На месте была милиция, какие-то подразделения, которые очень спокойно пытались подойти к зданию, а на них агрессивно реагировали те, кто захватывал СБУ. И правоохранители отходили, вообще не реагируя адекватно на ситуацию, не пытаясь противостоять. Тогда и пришло понимание, что государство в этом случае отказалась от города и людей с проукраинской позицией, нет политической воли противостоять тому трэшу, который проходил, а правоохранительные органы просто исчезли. Мы стали сами за себя – сами отвечаем за свою безопасность и никто нас не может защитить.

У захваченного здания СБУ в Луганске 9 апреля 2014 года. Фото: Александр Волчанский

Сине-желтые ленточки на рюкзаках мы носили до последнего. Когда захватили здание СБУ, и под ним развернули лагерь, мы первое время еще ходили посмотреть, что там происходит, заходили на ту территорию. Я выложила ленту из рюкзака, когда в один из дней на входе начали проверять вещи. Меня то ли не попросили показать то, что в рюкзаке, то ли не заметили ее. Но с тех пор я стала думать, какие именно вещи у меня с собой.

Когда в апреле объявили о начале АТО, были надежды, что все это скоро закончится. В конце лета 2014 года, когда украинская армия заходила в Луганск, мы ожидали, что уже на следующий день купим билет и поедем домой. Еще долго это ощущение не покидало…

Весной 2014-го было очень много людей, которые попадали в плен. Алексей Бида, который вышел оттуда сильно избитым, наш друг и коллега, журналист Слава Бондаренко, который до конца мая находился в Луганске и снимал ход президентских выборов, а, возвращаясь вечером домой также попал в плен. Его выпустили через несколько дней в бессознательном состоянии с сильной травмой, он до сих пор лечится, так как имеет серьезные последствия такого «общения» с боевиками. После того очень много людей из круга активистов, или тех, кто имел проукраинскую позицию, но не высказывал ее на акциях, попадали в плен. Попадают до сих пор, и не все из них возвращаются живыми.

Последний раз я была в Луганске в сентябре 2014 года. Ездила, чтобы забрать зимние вещи для ребенка, потому что, когда выезжала в мае, у меня не было даже осторожной мысли о том, что я не смогу вернуться до холодов. Многие из активистов, журналистов поехали домой, чтобы посмотреть, все ли там целое, забрать вещи. Тогда в подвал попал еще один из наших друзей-журналистов. Когда я ехала и наблюдала, как все происходит, поняла, что мне очень повезло, что на блокпосту не проверяли списки. И осознала, больше так делать – приезжать в Луганск – не буду.

Митинг «Луганск – это Украина» 13 апреля 2014 года. Фото: Александр Волчанский

Тогда, в сентябре 2014-го, город был пустой. Были большие проблемы со связью, поэтому на Театральной площади – единственной локации, где ловила связь – собиралось много людей. Очень странное ощущение, потому что стоят боевики в форме, рядом какие-то бабушки и дедушки – солянка из людей, которые одновременно пытались дозвониться и что-то рассказывать. И там лучше было ничего лишнего не говорить.

С той поездки я запомнила, что у меня было впечатление, что редкие прохожие всматриваются друг в друга, и одновременно – прячут глаза и смотрят в землю. Будто за тобой все следят, но стараются, чтобы ты не видел.

Есть еще очень яркое впечатление из той поездки. До войны я жила возле элитного супермаркета, где обычно продавали очень дорогие зарубежные штуки. Когда я туда зашла в сентябре 2014-го, все ряды были закрыты, и только на входе стоял стеллаж, где женщина за наличные продавала заветренные страшное мясо, колбасу – всего было очень мало и оно выглядело плохо. В магазине, как и много где, не было света. Это была очень показательная ситуация, когда ты видишь, что происходит с городом».

Дорит Фишман, на момент оккупации Донецка была студенткой. Беременной провела в плену боевиков группировки «ДНР» 42 дня.

«Мой экономико-правовой факультет Донецкого национального университета находился на улице Ватутина, 1а. с одной стороны нашего факультета был офис Таруты (глава Донецкой ОГА со 2 марта по 10 октября 2014 года. – Ред.), а с другой – СБУ. И не только я, а все студенты и преподаватели, кто видел эти события, трактовал их по-своему. Когда ты идешь в один из дней, а у тебя с одной стороны бомбят офис Таруты, а с другой стороны валятся деревья и захватывается СБУ. И первый в Донецке блокпост находился именно там – возле здания СБУ на проспекте мира. Идешь в университет – все в порядке, вышел – блокпост и такие люди… нам с одногруппницей было страшновато. Потому что стояли не бравые солдаты, а такие, которые есть в каждом районе и обычно стоят возле круглосуточных наливаек. Только тут они почему-то стояли не со стаканом, а с автоматом.

У меня день рождения 26 января, и я пригласила одного парня – хороший, соседский, давно знакомы. Празднование закончилось, он говорит: «Ребят, мне нужно уйти пораньше, завтра рано вставать. Нас собирают в здании ОГА, там у нас будет инструктаж и будет разгонять майдановцев, а то они беспорядки чинят». Как-то тогда не было понятно, кто собирает, какой инструктаж? До этого, в декабре, ко мне приехал парень, с которым мы учились на факультете. Хороший друг, добрый, отзывчивый парень, которого мы все знаем. Он приехал ко мне домой, потому что он из Горловки, а ему нужно было в Донецк. «У меня дела, можно я к тебе?» – сказал он. Приехал, привез с собой оружие в одной кобуре, во второй. Я криминалист, не обратила внимание, подумала, ну, мало ли. Он куда-то приходил, уходил, носил оружие. Но теперь я знаю, что этот парень прошел ни один инструктаж в Ростове, очень близок к Безлеру (один из главарей так называемой «ДНР», который сейчас скрывается в Крыму. – Ред.), на хорошем счету там в «ДНР». Понимаете, это все уже происходило в декабре-январе, а мы об этом не знали.

У нас тоже был Майдан, как и во всей Украине. Только начинается весна, в городе очень большой наплыв ростовских товарищей (это я уже сейчас понимаю) – женщин и мужчин – грязноватых, видно, что не донецкие, не киевские, не наши. Пытаются обратить на себя внимание, очень криво говорить на украинском языке.

В апреле мы, студенты, сидим, разговариваем: «Представляете, у меня друг с украинской ленточкой шел домой, и его избили». Такие разговоры стали уже тогда входить в обиход.

Меня вызывали на мою кафедру уголовного права. Я еще в 2010 году сделала литературный клуб на нашем факультете. Они открывались, когда заканчивались занятия поздно вечером, тда приходили мои друзья, там читались стихи Жадана. И, зная весь мой наклон, моих друзей, меня вызывали на кафедру и спрашивали, как ты относишься к Майдану, а к России, а к Украине? Я отвечала «правильно», а потом выходила и звонила всем своим, говоря: «Ну, вы представьте». Я не думаю, что я одна такая, думаю, это было повсеместно.

14 мая пропал мой сосед, Евгений Чижиков. Он, как и я, из еврейской семьи. На площади в Буденовском районе собралось очень много людей пророссийских, «Оплот», чеченцы понабежали в город. Он крикнул «Слава Украине» и… я помогала, все помогали, но шестой год мы уже его ищем. Его в тот день вывезли к Безлеру, и это все, что мы знаем.

Вот так знакомые или пропадают, или выезжают из города, или уже примкнули к тем рядам.

А потом летом начали стрелять, и стало все понятно. Особенно, когда включаешь каналы, видишь одну и ту же картинку, но с разной информацией. Сюрреализм, ну, не может же так быть! Кажется, что сейчас придет украинская армия, и все будет хорошо. С такими же мыслями я поехала в Киев к родственникам.

Выехала из Донецка буквально на две недели. Все затягивалось, и было такое чувство, будто еще чуть-чуть и все закончится. Многие донецкие, луганские ребята, более старшие люди проводили акции, поддерживали фронт, концерты, чтобы собрать деньги на армию (мне донецкие друзья писали: «Собираешь деньги на наше убийство?»). Я писала статьи для канадской газеты, пытаешься сделать все, что можешь, а все не заканчивается.

И вот, мне нужно ехать в Израиль – родственники ждут. Я на тот момент уже была беременна, и в 2015-м, перед переездом, решила съездить в Донецк. Увидеть родителей, сходить на могилу брата, обнять бабушку и двигаться дальше.

Но. Бывшая девушка моего умершего брата сдала меня в так называемое «МГБ», с уже крепким животиком. Мы с ней посидели, поговорили, обнялись, разошлись. На следующий день, в 5 утра, ко мне пришли. Так я попала в «приключение» на 42 дня.

Когда за тобой приходит «МГБ», а ты знаешь свои контакты, список дел, тебе объяснения не нужны. С автоматами за одной беременной еврейской девочкой – это даже смешно. Я могла бы описать в красках, как меня били, что у меня переломанный копчик, что не кормили, что это страшно, будучи беременной, но зачем это людям? Все же и так понимают. Тем более сейчас, когда у меня все замечательно. То, как там обращаются с пленными, – не секрет. Я не первая и, к сожалению, не последняя.

Когда я попала в «МГБ», меня увезли на Шевченко, 36, где семь часов допрашивали меня и мою маму. Когда она вернулась и набрала нужные номера, ей сказали, что все уже знают.

А потом я попала в «Изоляцию» (бывший завод, а затем и арт-пространство в Донецке, которое террористы превратили в место пыток и удерживания пленных. – Ред.). Там были кадровые военные, «министр «МГБ», которого я видела лично, Лукашевич, местные идейные, были украинцы среди охранников в камерах. И очень интересно, что у многих семьи жили в Украине, получали «переселенские» деньги. Со своим образованием мне было очень интересно, когда идиоты, имбецилы, люди с хромосомными нарушениями (я не шучу) – «эксперты». Не увидела ни одного умного лица.

Когда задерживают гражданских людей, им приписывают шпионаж, или, что они служили в каких-то подразделениях. Это, в основном, всегда предлог. Им кажется, что каждый человек с проукраинской позицией, который знает какие-то организации и людей, который участвует в чем-то как волонтер, журналист, должен знать какие стратегии, количество военных и техники. А еще они пытаются оправдаться перед своим населением и – очень вяленько – перед миром. В моем случае, надо же было объяснить МИД Израиля, что делает в плену беременная еврейская девочка.

С меня сделали «крутого снайпера». Тебе задают вопрос, а ты хочешь что-то соврать, но ничего об этом не знаешь, а тебя продолжают бить. Деньги за меня стали предлагать сразу, но они меня продержали 42 дня. И еще хотели, чтобы я по бумажке дала им интервью. Я рассказала на камеру одного из российских каналов этот бред, который они написали: что я снайпер из «Правого сектора», которая была в батальоне «Торнадо», увидела, что все вокруг плохие, и решила оттуда уехать. И еще интересно, что просили садиться так, чтобы животика не было видно. А то как же я тогда воевала беременной?

Был в «Изоляции» мужик, который надо мной также издевался. И вот, лежу я ночью в камере избитая. Под утро, через пару часов, – крики, маты, «Сука, деньги где?». И вот этот мужик уже в камере со мной, избитый, в таком же положении, как и я, говорит: «Ты можешь посмотреть, что там у меня болит?». Это все, что нужно знать об их «братской любви». Однажды я была в камере с «министром финансов «ДНР» (смеется). Или еще, чтобы все о них понять: когда я попала в «Изоляцию», там была стена, а через 42 дня, когда выходила, ее уже разобрали по кирпичику.

Вытягивали меня, еврейскую девочку, всем миром. Деньги они в итоге взяли.

Что мне давало сил держаться в плену? Меня вытащила оттуда дочь (нет, не я ее, а она меня).

Я еще хочу сказать важное. Там много людей, которые ждут украинскую армию, ненавидят это все, но каждый день делают вид, будто их все устраивает, чтобы не подвергать опасности – правда, я знаю! Не все дончане единогласно «за».

Максим Потапчук, председатель ОО «Культурно-образовательный фонд «Либере Либерати» и краматорского центра Всеукраинской организации «Пласт». В марте 2014-го был ранен во время нападения на акцию проукраинских активистов в центре Донецка. С тех пор — в черных списках террористической так называемой «ДНР».

«С самого начала я был в группе сопротивления и в Донецке, и в Покровске, в общем, мы пытались охватывать всю Донецкую область. Конечно, у нас был свой Майдан. На одном из мирных митингов за Украине мне разбили голову (есть видео, как от моей головы рикошетит брусчатка). Первая бойня на проукраинских акциях произошла 5 марта 2014 года. А меня покалечили 13 марта – тогда, когда убили Дмитрия Чернявского. И покалечили не одного меня. Мое ранение было более-менее, а некоторых ребят разбили очень. Донецкие журналисты, которые расследовали этот вопрос, считают, что во время той бойни погибли три человека, но я знаю только фамилию Димы.

Пострадавшие во время нападения на проукраинскую акцию в Донецке 13 марта 2014 года. Фото: Сергей Grits

В тот вечер была такая трезвая мысль – не обращаться за медицинской помощью. Потому что по больницам ездила команда гопников, которая отслеживала всех, кто там был.

После драки меня госпитализировали в областную травматологию на улице Артема – делали операцию на затылке, зашивали сосуды. Операцию делали два врача: один наш, а второй – с жесткой российской позицией. Оперировали и спорили. Кстати, тот, что с российской позицией, «забыл» мне сделать анестезию.

В травматологии я встретил много своих побратимов и побратимок. Оттуда меня повезли в больницу Калинина, чтобы сделать МРТ. Там также наших было немало. Россияне, разумеется, не обращались за медицинской помощью, хотя также были сильно разбитые. Почему я говорю россияне? Потому что в Донецке отличить, приехал ты из России или местный – нетрудно. По нашему «шо» и «га». Никто не «акал» и не «окал» – подобных акцентов и диалектов у нас никогда не было. Если мы видели раз в год машину с российскими номерами – это редкость. А здесь было много автомобилей и автобусов с российскими номерами. Народ, который начинал нас избивать, был именно с этим акцентом. И одежда. У нас даже титушня одевалась модно, в трениках и кедах никто из них не ходил.

Итак, меня привезли сделать МРТ. Я был в очереди, проходил оформление. Нас всех держали в достаточно специфической комнате, думаю, для нашей безопасности. Врачи уже понимали, кто мы и что у нас за травмы. Медики были в шоке – они никогда не видели столько травмированных за один вечер. И вот в больницу пришла группа молодых парней (я посмотрел в окошко – приехали они на достаточно современных джипах). По городу ездила гоп-команда, собирала информацию о пострадавших. Эти ребята обратились к врачам, медики ответили, мол, если вы из полиции и у вас есть соответствующие документы, то дадим информацию. Те начали угрожать, а потом увидели медбратьев, которые вышли к ним, и, наверное, поняли: если будет драка, то персонал победит. Поэтому они развернулись и с угрозами уехали.

Наверное, существует какая-то медицинская «почта». Потому что с Калинина меня перевезли на реанимобиле в другую больницу, где положили не в отделение травматологии, а в неврологическое, чтобы меня там не искали. И дали рекомендации смене, которая там дежурила, – закрыть замки, никого не пускать, кто будет представляться милицией – перезванивать и спрашивать, их ли это представители, есть ли у них разрешение на пребывание в больнице. Среди врачей было много наших. А, может, они просто помнят 90-е годы в Донецке с перестрелками, поэтому знали, как действовать?

Когда объявили, что на Востоке начинается АТО, меня уже не было в Донецке. Я пробыл в больнице несколько дней, пока меня не нашли. Один из священников пришел в палату, а потом пришли журналисты с ТВ, и стало понятно, что, если наши меня нашли, то найдет любой. Поэтому донецкое подполья меня быстренько эвакуировало в Киев, в больницу, где лежали раненые майдановцы.

С тех пор в Донецке я не был. Там я в «черных» списках. Когда я уехал, состоялся слив базы ультрас. Журналисты считают, что это сделало окружение Рината Ахметова. Были слиты их телефоны, адреса, фамилии – все. Команды зачистки ездили по домах, выискивали, угрожали родителям. Опасно было находиться в Донецке. Среди моих знакомых много кто побывал в пыточных. Первые волны переселенцев – это общественные активисты, журналисты, люди, которые причастны к проукраинской деятельности. Неизвестно сколько таких не успели уехать.

У меня не осталось контактов на оккупированной территории: они либо убиты, либо запытаны, либо уехали. Ко мне также не рискуют обращаться за помощью с той стороны.

Некоторое время у меня была группа девушек-волонтерок на оккупированной территории. Они занимались исключительно детьми, которые жили на улице, или теми, кто оказался в сложной ситуации. Мы отправляли подгузники, детскую одежду – у нас была возможность передавать много всего. И это не были одноразовые акции, помощь шла караванами в клетчатых сумках. А потом эти девушки попали в плен, их несколько дней допрашивали и после этого они отказались сотрудничать со мной, потому что это опасно».

Что сейчас?

Задержания и пытки на оккупированных территориях Донецкой и Луганской областей продолжаются. За шесть лет войны, говорят правозащитники, таких случаев тысячи. Однако, украинская сторона не может знать полную картину преступлений, пока не имеет доступа к подконтрольным российским гибридным силам территориям.

«Сейчас невозможно найти информацию о нарушениях прав человека на оккупированных территориях, – говорит правозащитник Алексей Бида, который занимается документированием военных преступлений. – Есть какие-то домыслы, слухи, сообщения, но проверить их, пока у нас нет доступа к оккупированной территории, мы не можем. Мы сейчас опрашиваем людей, многие из них рассказывает о пропавших без вести, о местах, где возможно есть массовые захоронения, но мы не можем это проверить, получить информацию. Многие родственники пропавших без вести, которые находятся на оккупированной территории, даже не сообщают об этом нашим правоохранительным органам».

По словам председателя правления «Восток SOS» Юлии Красильниковой, большинство информации о нарушении прав и свобод людей на оккупированных территориях можно получить из открытых источников, в частности, из местных сайтов. Но все это – крохи.

«Сайты так называемых «республик» любят писать о показательных делах, когда человека осуждают на 15-20 лет, обвиняя в сотрудничестве с СБУ и шпионаже. В общем там много агрессии и насилия по отношению к людям по разным причинам, – говорит Юлия. – Сейчас таких историй меньше, но они все равно есть. Это – преследование с целью обогащения. У нас раньше была куча обращений о пропавших без вести, когда, например, человек едет на машине, и где-то между блокпостами или между городами на неподконтрольной территории исчезает в один момент. Позже родственники могут найти транспорт, используемый кем-то из боевиков или так называемых правоохранительных органов. А сведений о том, что произошло с владельцем нет. Было такое, что расстреливали прямо на блокпосту, было, что бросали в подвал и убивали в процессе пыток. Есть очень много ситуаций, когда люди решают собственные амбиции или обиды, пользуясь властью, имея определенную должность и оружие. Есть ситуации, когда отжимают бизнес или жилье. Не так давно была история на КПВВ в Станице Луганской. Поскольку это пешеходный переход, который пересекают много стариков, которые не могут переносить тяжести, там работают так называемые «тачечники» – люди, которые перевозят багаж на тачках. Это бизнес, там есть своя конкуренция, и не так давно человека просто убили, чтобы работал другой «тачечник». Многое уже известно, но на самом деле понимать масштабы таких историй мы сможем за несколько десятков лет, так как многое скрывается. Даже у боевиков между собой, особенно в 2014-2015 годах, было много откровенного беззакония».

Правозащитники утверждают: на седьмом году войны оккупанты ведут уже более высокотехнологичную, чем в начале оккупации, охоту на людей, имеющих проукраинскую позицию.

«Мониторятся соцсети, тщательно проверяются девайсы, есть возможность отслеживать это с помощью РЭБов и таким образом люди, которые ведут качкие-то проукраинские группы, Twitter, постят фото, рано или поздно попадают под удар, – рассказывает Алексей Бида. – Примером этому является то, что в декабре прошлого года 80% пленных на оккупированных территориях были именно гражданскими, в частности, те, кто показывал проукраинскую позицию в соцсетях. Людей, попавших туда случайно, в общей сложности – единицы ».

Что касается причин, за которые могут взять в плен и пытать, то они могут быть разными: от «картинки» для пропагандистских СМИ о «вражеских шпионах» до жажды банальной наживы, а также по идеологическим вопросам.

«Там есть охота на ведьм, – объясняет координатор Центра документирования УХСПЧ. – Должны ведь быть какие-то шпионы и люди, которые угрожают «молодой республике». Нужно постоянно подогревать у населения, которое там осталось, страх. Это началось еще в 2013 году, когда стала активно продвигаться тема «бандеровцев». И этот мифический враг, который зимой ехал в Луганск автобусами, и так и не доехал. Но люди были запуганы и готовы защищать себя с оружием руках. Это был какой-то психоз. Поэтому сейчас продолжают накручивать людей, чтобы они чувствовали себя в опасности, чтобы был более наглядный враг. Но в плен попадают не только люди с украинской позицией. Например, особое внимание приковано к тем, кто достаточно часто переезжает через линию разграничения, или к людям, которые имеют деньги – таких могут задержать, украсть деньги, а потом обвинили в шпионаже или терроризме».

Если в начале войны, в 2014-2015 годах, родственники тех, кто попал «на подвал» могли выкупить своего близкого, то сейчас это крайне трудно. Причина – теперь все прикрывается так называемым «законом».

«Это усложняет процесс освобождения людей. Если раньше люди обычно попадали «на подвал», сейчас речь идет о тюрьмах и показательных судебных процессах, – рассказывает Юлия Красильникова. – В 2014-2015-м многие вопросы решали родственники лично, потому что переговорные процессы тогда вообще как-то зависали и не было никаких обменов. Тогда родственники, выходя на «руководство», договаривались, выкупали своих близких, находили варианты воздействия. Сейчас это часто становится показательным и важным вопросом, поэтому вытаскивать людей сейчас намного труднее».

Главное фото: митинг в Донецке в марте 2014 года, автор – Антон Скиба


Просмотров: 58